ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ УДК 93 (091) СЦЕНАРИИ И ОПЫТ МОДЕРНИЗАЦИИ ИМПЕРИИ

Реклама
ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ
Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2015. № 1 (5). С. 4–11.
УДК 93 (091)
М. К. Чуркин
СЦЕНАРИИ И ОПЫТ МОДЕРНИЗАЦИИ ИМПЕРИИ
В УСЛОВИЯХ ОСВОЕНИЯ ОКРАИН
Выявляются основные признаки и условия формирования «имперской ситуации» в процессе
колонизационного освоения восточных и западных окраин страны. Установлено, что в обстоятельствах колонизации Сибири осуществлялось своеобразное «обновление» имперских практик, нашедшее выражение в создании местных (сибирских) бюрократических институций. При этом складывался фиксированный сценарий организации взаимоотношений центра и периферии, в рамках
которого центр, взаимодействующий с регионом, ограничивал масштабы межрегиональных контактов, что способствовало формированию сибирской региональной идентичности и росту сепаратистских настроений в обществе. «Имперская ситуация» на западных окраинах сложилась вследствие
политического кризиса Московского централизованного государства на рубеже ХVI–ХVII вв., обусловленного обстоятельствами династического и социально-экономического характера. Процессы,
протекавшие в данной части ойкумены, явились почвой не только для острого гражданского противоборства, но и обозначили основные траектории реализации социальных планов, которые могут
рассматриваться в качестве первого в истории России опыта модернизации.
Ключевые слова: колонизация; империя; модернизация; «имперскость»; «имперская ситуация».
M. K. Churkin
SCENARIOS AND EXPERIENCE OF MODERNIZATION OF THE EMPIRE
IN TERMS OF THE DEVELOPMENT OF THE SUBURBS
The article identifies the main characteristics and conditions of formation of the Imperial situation in
the colonization process of development of the Eastern and Western parts of the country. It is established that in the circumstances of the colonization of Siberia was carried out a kind of "update" Imperial
practices, reflected in the establishment of local (Siberian) bureaucratic institutions. However, there was
a fixed scenario the organization of relations between the centre and the periphery, in the framework of
which the center interacting with the region, limiting the scope of the interregional contacts that contributed to the formation of the Siberian regional identity and growth of separatist sentiment in society.
"Imperial situation on the Western fringes formed due to political crisis Moscow centralized state at the
turn of the XVI-XVII centuries, due to circumstances dynastic and socio-economic nature. The processes
occurring in this part of the world, was the ground not only for acute civil strife, but also outlined the
main trajectory of the implementation of social plans, which may be regarded as the first in the history of
Russia's modernization experience.
Keywords: colonization; Empire; modernization; "Empire"; "Imperial situation".
Исторический опыт российской колонизации достаточно широко представлен и отрефлексирован в отечественной историографии. Впервые оценка колонизационной составляющей российского исторического про_______________________________________
© Чуркин М. К., 2015
4
цесса была дана в работах В. О. Ключевского, сформулировавшего тезис, не потерявший своей правомочности и в наши дни, сообразно с которым «история России есть история страны, которая колонизуется» [1].
Сценарии и опыт модернизации империи в условиях освоения окраин
В отличие от своего предшественника и учителя С. М. Соловьёва, давшего лишь описание географического контекста русской колонизации, В. О. Ключевский рассматривал
и другие её аспекты: экономический, этнологический и социально-психологический. Всё
это в значительной степени способствовало
усложнению понятия и сближению теоретических построений российского историка с
западными концепциями в оценке данного
явления, в которых колонизационный процесс интерпретировался как искусство,
«штучная» работа, не сводимая к простому
механическому перемещению народных масс
и хозяйственному освоению пустующих территорий [2]. В. О. Ключевский ввёл в научный оборот термин «скрепа», означавший,
что в ходе колонизационного продвижения
на север, восток и северо-восток ойкумены
решающая роль принадлежала государственным структурам, фиксировавшим результаты
присвоения обширных территориальных
пространств.
Признавая справедливость постулатов
В. О. Ключевского, отметим, что осваиваемые в ходе колонизации территории являлись не просто географической или административно-территориальной реальностью, но
и представляли собой сложную ментальную
конструкцию с аморфными и слабооконтуренными границами. По определению
П. Н. Милюкова, в данном случае речь может
идти о «месторазвитиях», «медленно и мучительно сливающихся в единое русло русской
культуры» [3]. В данной связи можно предположить, что «присвоение» новых территорий сопровождалось тектоническими сдвигами в организации взаимоотношений власти
и общества, «встраивании» и определённой
реконструкции социальных структур метрополии в колониальный контекст.
В этой связи особого внимания заслуживает проблема формирования «имперской
ситуации» на окраинах государства, выявления признаков «имперскости», определивших содержание колонизационной программы, а также вариантов её осуществления.
Следует оговорить, что понятие «модернизация» в настоящем тексте используется нами в нескольких аспектах. Во-первых,
как определённая лабильность имперской
политики в отношении трансляции опыта
государственной власти и моделей управления в условиях колонизации восточных окраин. Во-вторых, в связи историческим опытом обновления имперских структур в «имперской ситуации», сложившейся в экстраординарных обстоятельствах западных окраин государства.
Необходимо отметить, что историография советского и раннего постсоветского
периода, базировавшаяся на позитивистских
основаниях с ярким марксистским «привкусом», имела непреодолимую склонность выявления структур «имперскости», загнанных
в жёсткие хронологические рамки. В «новой
имперской истории» как научно-исследовательском проекте, оформление которого связано с деятельностью коллектива и авторов
издания AB Imperiym, была предложена
принципиально иная модель рефлексии «имперскости», позволяющая объяснить дискретность обширного социального пространства, сохраняющего свою целостность. Таким образом, новая история империи ориентирует исследователей не на изучение структур, а на осмысление практик и дискурсов,
формирующих в конечном итоге имперскую
ситуацию. В этой связи обращение к понятию «имперская ситуация» рушит привычные временные рубежи империостроительства в России, выводя данный процесс за пределы канонических рамок 1721–1917 гг., и,
что более существенно, позволяет выделить
собственно «имперское» из традиционного
контента «национальное государство», понять логику формирования имперского пространства в России.
Признаки складывания специфической
«имперской ситуации» в масштабах России
впервые обнаруживаются в продолжении
XVI–XVII вв., когда русская оседлость перетекает в восточные пределы ойкумены, ставятся города, выполняющие функцию административных центров и подвижной границы
– фронтира как исходного пункта реализации
территориальных притязаний московских
великих князей и государей. В отношении
приобретаемых земель власти московские,
а затем российские устанавливают принципиально новые управленческие практики, что
подчёркивает специфичность процесса отечественного империостроительства, не совпадающего с классическими средиземномор5
М. К. Чуркин
скими и черноморскими вариантами империй (Габсбурги, Гогенцоллерны, Османы),
ориентированными на замену местных правящих элит в колониях институциями метрополий. В условиях колонизации Сибири государство постоянно склонялось к реализации идеи по формированию местной бюрократической элиты, встроенной в общеимперский конструкт и активно взаимодействующей с центром.
Существенным элементом «имперской
ситуации» становится аборигенная политика,
в корне отличающаяся от политических конструктов империй классического типа. Экстраординарная канва начального этапа империостроительства именно в условиях восточных окраин причудливо накладывалась на
патерналистские формы взаимоотношений
государства с индигенными (автохтонными)
этническими группами, что наиболее предметно фиксировалось в «Сибирском учреждении Сперанского» («Устав об инородцах»),
сбалансированной политике по христианизации кочевых и бродячих групп коренного
населения.
Модернизация имперских практик на
восточных окраинах страны имела и другие
существенные последствия. Важным сопутствующим фактором формирования «имперской ситуации» становился исторический
фон, сопровождавшийся завершением объединительных процессов, конституированием
национальной идеологии, фиксировавшей
новые представления о царской власти, значение которой усиливалось территориальной
экспансией. Симптоматично, что территориальные приобретения имели и оборотный
эффект: отдельность и отдалённость осваиваемого региона способствовали резкому
сужению поля неограниченной власти государя. Таким образом, колонизационная парадигма в условиях России, с одной стороны,
ставила исторические пределы неограниченной власти самодержца, делала её в большей
степени иллюзией, нежели реальностью, с
другой – изначально переводила процесс
взаимоотношений центра и периферии в
конфликтное русло.
В данном отношении отличительным
признаком «имперской ситуации» становилась схема, в которой центр, активно взаимодействуя с отдельными перифериями, пред6
принимал неимоверные усилия по ограничению или сведению к минимуму собственно
межрегиональных контактов. При этом негативный опыт западных окраин империи,
приобретённый в эпоху гражданских конфликтов второй половины XVI – начала
XVII вв., когда «утеклецы» в приграничных
районах запада способствовали формированию зон социальной турбулентности антиправительственного характера, артикулировался властями и во второй половине XIX –
начала XX вв. под благовидным предлогом
поддержания конфессионального баланса
православного, католического и протестантского сегмента в регионе.
В означенной точке можно обнаружить
известное сближение «имперской ситуации»
и процесса формирования сибирской региональной идентичности, растянувшегося на
несколько столетий. Одним из основных мотивов, определивших миграционную активность населения и стремление ухода на окраины, в частности восточные, изначально
был осознаваемый частью населения разрыв
с традиционным жизненным укладом, крушение привычного социокультурного порядка, нарушение веками складывавшихся народных представлений о справедливости.
Кризис идентичности того сегмента населения, который связывал с бегством в Сибирь
мечты о воле и лучшей жизни, усиливался
оконтуренными эсхатологическими ожиданиями, проходившими красной линией через
эпоху XVII–XVIII столетия.
В обстоятельствах кризиса идентичности происходила реанимация её первичных
источников, в первую очередь религиозных,
непосредственно связанных с представлениями о стабильной государственности, уходящей своими корнями в досмутные и доопричные времена.
Таким образом, бегство от государства
и поиски воли в Сибири часто завершались
для беглецов установлением государственной юрисдикции на обжитые территории
с коррекцией на отдалённость и отдельность
региона. При этом поселенцы ощущали себя
исполнителями важной государственной
функции, что до какой-то степени снижало
глубину интеграции территории за Уралом
и не влекло разрыва с российской государственностью.
Сценарии и опыт модернизации империи в условиях освоения окраин
Также следует отметить, что ранние сибирские переселенцы ощущали себя не этнической общностью – славянами, а православными христианами, что создавало условия
для культурной гомогенизации всей государственной территории. В значительной мере
этот процесс усилился с возникновением
церковного раскола и формированием религиозного диссидентства и имел далеко идущие и весьма неоднозначные последствия.
Именно старообрядчество, основывая свои
поселения по всей территории Сибири, реализовало культурную миссию собирания
земли Русской, а также служило ревностным
охранителем традиционных основ русской
культуры и идентичности. Во второй половине XIX столетия, с началом массового переселенческого движения, фактор присутствия за Уралом религиозных диссидентов,
сформировавших основы сибирского субэтноса, «выстрелил» уже по-другому. Старообрядчество, будучи субэтносом-изолятом, выработало в условиях региона адекватные модели адаптации к сложным природно-климатическим условиям Сибири, которые в конечном итоге стали представлять собой этическую конструкцию (умереть на печи – всё
равно, что с перепою). Рост населения, активизация миграций приводили к учащению их
контактов с переселенческой массой, которая, сталкиваясь с представителями раскола
и сектантства, постепенно утрачивала духовные ориентиры, сформированные под влиянием официального православия в российских условиях. По замечанию В. П. Семёнова-Тян-Шанского, «сибирякам была мало
свойственна религиозность. Живя разбросанными на огромном пространстве деревнями в 15, 20, 50, 80 верстах от церкви, сибирский крестьянин поневоле бывал в ней
очень редко, часто только раз в жизни, когда
приходилось венчаться. Сибиряк отвыкал от
церкви и в конечном счёте отвык до такой
степени, что не хотел в неё идти, когда она
находилась недалеко от его жилья» [4]. По
поводу религиозного индифферентизма, находим у Пыпина: «Если церковь находится
далеко, то население обходится без священников. Служитель приезжает два раза в год в
отдалённые местности, где крестит сразу
всех народившихся младенцев и отпевает
покойников (по поводу церкви посреди се-
ла)» [5]. Вследствие такого положения вещей
крестьянство попадало под мощное влияние
адептов старообрядчества и представителей
религиозных сект неправославного толка.
Особенно заметным этот процесс был в старожильческой части сибирского крестьянства, где разрыв с российской региональной
идентичностью проходил по религиозной
демаркации.
С освоением региона и расширением
социального спектра участников колонизации, в который последовательно включались
представители служилого сословия, духовенство, гражданское население, усложнялись и
переформатировались представления о пространстве региона. Складывающиеся образы
Сибири существенно корректировались процессами социальной и социокультурной реструктуризации, происходившими в ходе
реализации колонизационной парадигмы.
Добавим, что формирование и деятельность
социальных групп осуществлялась в рамках
доминирующего на том или ином этапе мифа, как бы подпитывая его. Миф о несметных богатствах края инициировал предпринимательскую деятельность промысловиков
и грабительские поползновения служилых
людей в отношении ясашного населения.
Миф о бескрайних просторах приводил к материализации крестьянской идеи свободы от
притеснений со стороны государства и частных лиц, защищал инакомыслящих от религиозных гонений.
В совершенно ином масштабе процессы
модернизации реализовывались на западных
окраинах ойкумены. Здесь отличительным
признаком «имперской ситуации» изначально являлось стремление высшей власти Московского централизованного государства зафиксировать исторически обоснованное право владения землями, ранее входящими в
юрисдикцию Киевской Руси. Панрусистские
настроения и амбиции впервые были продекларированы в эпоху княжения Ивана III
(1465–1505 гг.). В период правления его преемников московские правители неоднократно предпринимали попытки распространения
своих властных влияний в границах западных территорий. Однако поворот на «германы» во внешнеполитическом курсе Московского централизованного государства, произошедший в правление Ивана IV, совпав7
М. К. Чуркин
ший с периодом репрессивной политики
внутри страны, способствовал политической
автономизации значительной части территорий западных окраин, обеспечил включение
этих земель в сферу активного влияния западных держав. В результате западные окраины становились не только местом концентрации антиправительственного элемента, уходящего в западные пределы от государственных репрессий, но и важным источником модернизационных процессов, в которые невольно включались протоимперские
структуры Московии, столкнувшиеся на рубеже XVI–XVII вв. с проблемой гражданского конфликта внутри собственной страны.
Эпоха гражданских конфликтов в русской истории в большинстве научных трудов
по-прежнему рассматривается сквозь идеологическую и националистическую призму.
На первый план неизменно выходит природа
и механика взаимоотношений общества (или
отдельных его сегментов) и государства. Решающее место отводится последствиям конфликтов, выраженных, например, в международном вмешательстве, как реакции агрессивных соседей на неустройство и кризисные
явления внутригосударственного характера.
Вне поля зрения исследователей всегда оставалась проблема организации управления и
деятельности правителей в период социальных потрясений. В круг внимания специалистов, озабоченных преимущественно темами
выявления причин превращения Московского централизованного государства в арену
многолетних междоусобных битв, социально-политической борьбы, до сих пор не попадали вопросы, связанные с опытом модернизации России именно в контекстных рамках зарождающегося гражданского противоборства.
Следует сказать, что уже с момента завершения объединительной деятельности в
период правления Ивана III и в годы царствования его наследников Московское централизованное государство стало попадать в
орбиту геополитических интересов европейских государств. Косвенным подтверждением данного факта можно считать многочисленные посольства, представляемые в русских землях дипломатами Священной Римской империи германской нации, Англией и
другими странами (Сигизмунд Герберштейн,
8
Джильс Флетчер, Адам Олеарий) [6]. Эти
«путешествия» в качестве основных задач
провозглашали не только ознакомление с
бытом, этнографическими особенностями
русского народа или политическими формами организации власти и управления, но и
преследовали вполне конкретную цель: обнаружить реальные силы, способные выступить в качестве щита, который защитит Европу от перспектив османского завоевания.
Посещения Москвы Андреем Палеологом,
Николаем Поппелем и другими, пришедшиеся на конец ХV столетия – период пика апокалиптических настроений в западно-европейском мире, как это ни парадоксально, не
только не способствовали включению Московского государства в общеевропейский
политический и культурный «концерт», но
и активизировали «имперские настроения»,
стимулировали укрепление так называемого
«московского изоляционизма», в основе которого лежала идея о незыблемости самодержавного правления, ликвидации институтов, способствующих ограничению «неограниченной» власти в Московии [7].
Симптоматично, что контакты Московии с Европой, инициированные последней,
привели к весьма важным для следующей
эпохи последствиям. С одной стороны, брак
Ивана III с византийской принцессой Софьей
Палеолог сделал великих князей Московии
царями и носителями традиции цезаропапизма, а гибель Византийской империи узаконивала в их сознании «панрусистские» амбиции. Всё это в конечном итоге способствовало росту самосознания государей и автономизации их власти. С другой стороны,
контакты с Европой делали границы Московского государства и с географической, и
с культурной точек зрения пористыми, проходимыми, что в условиях кризиса государственности предоставляло возможности не
только для иностранной интервенции, но и
содействовало аккумуляции образцов управления, общественного устройства, организации быта, выработанных многовековым европейским опытом.
Династический кризис, контурно проявившийся после смерти Ивана Грозного и
ставший реальностью с кончиной единственного законного наследника – царя Фёдора
Иоанновича в 1598 г., открыл шлюзы не только
Сценарии и опыт модернизации империи в условиях освоения окраин
для конфликтов в обществе по поводу легитимности правителя, но и привёл к существенным переменам в сфере социальноэкономической и культурной жизни Московского централизованного государства, модернизации данных областей с опорой на
опыт, подходы и традиции, выработанные
европейскими соседями.
Показательно, что первые признаки в
использовании европейского опыта обнаружились ещё при жизни Фёдора и затронули
прежде всего сферу престолонаследия. До
Фёдора Иоанновича Россия не знала практики передачи престола по женской линии, но
подобные прецеденты были уже известны в
Европе. В ХV в. Польшей правила королева
Ядвига, а в Англии ХVI столетия – незамужняя королева Елизавета. Российский опыт
оказался неудачным по причине смерти дочери Фёдора Феодосии в малолетстве, однако общество в известной степени оказалось
подготовлено к переменам, сам факт завещания престола Фёдором супруге Ирине не вызвал протеста в русском обществе. Столь же
ровно был воспринят отказ Ирины Фёдоровны от правления, а также избрание на царство Бориса Годунова [8].
С именем Бориса связана, по сути дела,
первая попытка модернизации России, охватившая прежде всего сферу экономики и
косвенно затронувшая социальную и культурную области национальной жизни. Обстоятельства, при которых Борис Годунов
взошёл на царский престол, ставили его в
условия активной внутригосударственной
деятельности. Разорённые в период опричнины центральные территории страны требовали срочного экономического восстановления. Отток населения из центра на окраины создавал ситуацию нестабильности и
представлял собой реальную угрозу самому
царствованию. Возникла острая потребность
в привлечении капиталов. В результате Борисом был предпринят ряд мер для поддержания и развития торговли и промышленности, к числу которых относилась широко
распространившаяся практика предоставления торговых льгот иностранцам, приглашения известных европейских промышленников. Такая работа проводилась при непосредственном использовании дипломатических
каналов, что привело к восстановлению от-
ношений с европейскими державами [9]. Возобновление контактов с Западной и Восточной Европой, в свою очередь, ставили Бориса
Годунова в условия, при которых реализация
курса на модернизацию страны должна была
соответствовать существующим «мировым»
стандартам правопорядка. Действительно,
меры Годунова по управлению страной разительно отличались от тех способов, которые
использовал Иван Грозный: царь Борис избегал публичных казней, отправляя преступников в тюрьмы и ссылку без лишнего общественного резонанса, расширил состав участников Боярской Думы, восстановил тарханы,
поддерживал градостроительство, не препятствовал выезду за пределы государства [10].
Политика Бориса Годунова в экономической и социальной сферах, имевшая отчётливые модернизационные признаки, в скором времени была свёрнута. Совершенно
очевидно, что избранная царём модель
управления государством и выработки основ
социальной политики могла быть эффективна только в условиях относительно спокойного развития событий. Здесь стоит заметить, что препятствием для дальнейшего
проведения реформ стали не только объективные причины: неурожайные 1601–1602 гг.,
вызвавшие страшный голод. Борису досталась разорённая опричниной страна. Реанимация аграрного сектора вкупе с социальными реформами требовала массированных капиталовложений. В результате реформации
приобретали форсированный характер. Принимая во внимание тот факт, что исторически на северо-востоке ойкумены источником
пополнения казны и социально-экономической базой монархии являлась земля, самые
непопулярные мероприятия охватили именно
наиболее пострадавшую во второй половине
ХVI в. аграрную сферу. Практика «урочных
лет», введённая Борисом Годуновым, и прочие меры, направленные на утверждение
крепостного права, породили в России начала ХVII в. небывалую социальную напряжённость, одним из проявлений которой стало расширение зон высокой социальной турбулентности, формирование на окраинах
страны социально мобильных групп, готовых
поддержать любую оппозицию государю. В
сложившейся кризисной ситуации вновь на
первый план выходит проблема царской ле9
М. К. Чуркин
гитимности, обострённая возникновением
феномена самозванства. Нельзя не признать
справедливым высказывание о самозванце
историка В. О. Ключевского: «…он был
только испечён в польской печке, а заквашен
в Москве» [11].
Главным следствием правления Годунова, прерванного его внезапной кончиной
13 апреля 1605 г., явилось отсутствие прочных связей и системы взаимоотношений
с подданными, которые устанавливались рюриковичами в течение нескольких столетий.
В итоге специфика политических отношений
стала главным фактором, остановившим экономические и социальные реформы, воспрепятствовавшим выходу России на европейскую арену.
Вторая попытка модернизации России в
условиях эскалации гражданских конфликтов была предпринята в период правления
Лжедмитрия I.
В Смутное время под именем «чудом
спасённого» царевича Дмитрия появилось
пять претендентов на московский трон. Первый из самозванцев оказался наиболее известным и удачливым. Приход его к власти и
венчание на царский трон стали следствием
удачно сложившихся политических обстоятельств: дефицита легитимации первого выбранного царя Бориса Годунова, а также широкой поддержки со стороны населения окраин, чьё сознание являлось наиболее восприимчивым к манипуляциям в условиях
информационного вакуума.
В советской историографии личность
Лжедмитрия отождествлялась с фигурой
беглого монаха Григория Отрепьева, а политическое кредо самозванца как государственного деятеля расценивалось абсолютно однозначно: «польская марионетка» [12]. Вместе
с тем масштаб государственных мероприятий в протяжении периода правления Лжедмитрия I позволяет говорить об этом персонаже как о более сложном политическом явлении. Венгерский историк Д. Свак, рассуждая об обстоятельствах царствования самозванца, предложил продуктивную формулу,
в соответствии с содержанием которой в
1605 г. произошла «перемена мест легитимного и нелегитимного царя» [13]. В рамках
острого гражданского противоборства, разворачивавшегося в условиях вынужденной
10
утраты династических ориентиров, самозванческая легенда не нуждалась в доказательствах. Самозванцу достаточно было декларировать, что он спасся и является законным наследником Ивана IV [14].
В подобной ситуации Лжедмитрий I получал от всех сословий своеобразный кредит
доверия, что развязывало ему руки в деле
организации управления и структурирования
социальной политики.
Наиболее сложным моментом в период
царствования самозванца стала проблема
выбора. Провозглашая себя сыном Ивана
Грозного, Дмитрий должен был отказаться от
тех политических идеалов, носителями которых он в реальности являлся. Первые мероприятия государя, в сущности, являлись материализацией его истинных политических
взглядов: европеизирован дворцовый обиход;
объявлена свобода торговли, промыслов и
ремёсел; открыты границы; увеличено жалованье служилым людям; вовлечено в деятельность Боярской Думы православное духовенство; предоставлена свобода холопам
по смерти господина. По констатации историка В. Кобрина, личность Лжедмитрия, человека смелого, решительного и образованного в духе средневековой культуры, была
хорошим шансом для страны [15]. В то же
время отмеченные выше деяния представляли опасность для правителя, поскольку вызывали в обществе устойчивые ассоциации
его политики с деятельностью Бориса Годунова.
В этой связи в правление самозванца
возникает весьма серьёзное противоречие:
политическая ориентация на европейские
стандарты амортизируется объективной потребностью «вписываться» и ответственно
относиться к традициям, содержанием которых Лжедмитрий не мог пренебречь. Короткое правление Лжедмитрия I показало, что в
действительности он ответственно носил
«шапку Мономаха», искренне верил в «богоданную» власть, что объективно помешало
ему ясно взглянуть на свои возможности и
реально оценить ситуацию. Попытки действовать в соответствии с русской «квазипарламентской» практикой – «царь указал, бояре
приговорили» – амортизировались пропорционально растущим фактором польского
присутствия в России и вызывали явное недо-
Сценарии и опыт модернизации империи в условиях освоения окраин
вольство со стороны боярской аристократии,
что вылилось в конечном счёте в «разоблачение» самозванца и привело к его гибели.
Подводя итоги, отметим следующее.
Колонизационная парадигма, лежавшая в
основе российского исторического процесса,
сопровождалась формированием «имперской
ситуации» на периферии. Географическая
отдалённость от центра восточных окраин
страны становилась условием, обеспечивавшим процессы обновления «имперских практик» управления в осваиваемом регионе, что
нашло отражение в формировании местных
(сибирских) бюрократических институций.
Вместе с тем модель имперской политики, в
рамках которой центр, взаимодействующий с
регионом, ограничивал масштабы межрегиональных контактов, создавала условия для
созревания и активного роста сибирской региональной идентичности и вместе с ней сепаратистских настроений.
«Имперская ситуация» на западных окраинах сложилась вследствие политического
кризиса Московского централизованного государства на рубеже ХVI–ХVII вв., обусловленного обстоятельствами династического и
социально-экономического характера. Процессы, протекавшие в данной части ойкумены, явились почвой не только для острого
гражданского противоборства, но и обозначили основные траектории реализации социальных планов, которые с рядом оговорок
можно отнести к первым в истории России
опытам модернизации. Очевидно, что этим
планам не суждено было осуществиться.
В конечном счёте модернизационные программы приобретали ярко выраженные бутафорские очертания, чему в значительной
степени содействовала «условная» легитимность государей, выступавших в качестве
инициаторов политических проектов переустройства России.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ключевский В. О. Курс русской истории. Сочинения : в 9 т. – М. : Мысль, 1988. – Ч. 1. –
С. 50.
2. Там же.
3. Милюков П. Н. Очерки по истории русской
культуры : в 3 т. – М. : Прогресс, 1995. –
480 с.
4. Россия. Полное географическое описание нашего Отечества. Настольная и дорожная книга
для русских людей. – СПб. : Изд-во А. Ф. Девриена, 1907. – Т. 16. – С. 39–44.
5. Пыпин А. Н. История русской этнографии //
Белоруссия и Сибирь. – Т. 4. – СПб., 1892. –
С. 288.
6. Герберштейн С. Московия. – М. : Аст-Астрель,
2007. – 703 с. ; Флетчер Дж. О государстве
русском. – М. : ЗАХАРОВ, 2002. – 168 с. ;
Олеарий А. Описание путешествия в Московию. – М. : Русич, 2003. – 246 с.
7. Милюков П. Н. Указ. соч. – Т. 3. – С. 32–44.
8. Скрынников Р. Г.
Социально-политическая
борьба в Русском государстве в начале XVII в.
– Л. : Изд-во ЛГУ, 1985. – С. 11–38.
9. Козляков В. Н. Смута в России. XVII век. –
М. : Омега-пресс, 2007. – С. 21–33.
10. Там же. – С. 39–43.
11. Ключевский В. О. Указ. соч. – Ч. 3. – С. 30.
12. Смирнов И. И. Восстание Болотникова 1606–
1607 гг. – М. : Госполитиздат, 1951. – 592 с.
13. Свак Д. Русская парадигма. Русофобские записки русофила. – СПб. : Алетейя, 2010. –
С. 107.
14. Там же. – С. 115.
15. Кобрин В. Б. Законодательные памятники Русского государства второй половины XVI –
первой половины XVII вв. // Вопросы истории.
– 1990. – № 1. – С. 112.
11
Скачать