Н. В. Буковская ЦЕННОСТНЫЕ АСПЕКТЫ СОВРЕМЕННОГО

Реклама
Cîöèàëüíàÿ ôèëîñîôèÿ
70
УДК 303.011
Н. В. Буковская
Òîìñêèé ãîñóäàðñòâåííûé óíèâåðñèòåò
óë. Ëåíèíà, 36, Òîìñê, 634050, Ðîññèÿ
E-mail: [email protected]
ЦЕННОСТНЫЕ АСПЕКТЫ СОВРЕМЕННОГО ВОСПРИЯТИЯ ВРЕМЕНИ
Предлагается рассмотреть мироощущение современной эпохи в контексте анализа
содержания восприятия и понимания времени. Восприятие времени и его символы носят культурно-исторический, ценностный
характер, имеют свою специфику в тех или
иных культурах, изменяются от одной эпохи
к другой. Их можно анализировать как в синхроническом, так и в диахроническом аспектах. Если первый дает возможность выявить
специфику восприятия времени в каждую
отдельную эпоху, то второй – изменчивость
и динамику смены моделей и ритмов социального времени. Проблема состоит в том,
чтобы учесть два эти аспекта, тем более что
динамизм современной эпохи привел их в
столкновение.
На тот факт, что в понимании времени
«воплощается и с ним связано мироощущение эпохи, поведение людей, их сознание,
ритм жизни, отношение к вещам», обратил
внимание А. Я. Гуревич в своем глубоком исследовании категорий средневековой культуры [Гуревич, 1984. C. 103]. Действительно,
мироощущение эпохи характеризуется определенными ценностями и смыслами, которые так или иначе соотносятся с пониманием
времени и отношением к нему, с тем значением, которое придается таким категориям времени, как секунда, минута, час, сутки, месяц,
год, оппозиции день-ночь, зима-лето.
Мироощущение современной эпохи характеризуется пересечением различных моделей времени и ритмов, переходом от восприятия реального к переживанию виртуального
времени и обратно, наложением друг на друга восприятий локального и глобального, антропоморфного и техноморфного времен.
В качестве характерной черты современной
эпохи можно выделить инверсию смыслов,
переоценку ценностей в контроверзе «ускорение-торможение», что свидетельствует о
ее переходности. Если изначально скорость
выступала в качестве основной ценности
техногенной цивилизации, то постепенно
эта позиция стала подвергаться сомнению.
Удовольствие от скорости сменяется страхом перед ней, осознанием опасности, исходящей от безудержного ускорения, от революционных потрясений. Вместе с критикой
цивилизации, основанной на преклонении
перед скоростью, приходит понимание значимости некатастрофического развития, устойчивости, эволюционизма, консервативных ценностей.
Ускорение, захватившее все сферы жизни, меняет представления о времени и взаимоотношениях с временем. Содержание
«современного опыта времени» Г. Люббе
описывает, с одной стороны, как «опыт ускорения», а с другой, как «сокращение настоящего». Ускорение обнаруживается во всех
сферах жизни: в производстве, науке, образовании, искусстве. «Налицо ликование по
поводу успехов цивилизации, которое можно истолковать как успешную утилизацию
времени, поскольку они достигаются за счет
повышения скорости производства. Налицо
удовольствие от скорости даже эстетически культивируемое...» [Люббе, 1994. С. 101].
Ускорение, превращаясь в самоцель, доводится до абсурда. В середине XX в. кончается период господства тональности в музыке. На смену оптимистичному – быстрее,
быстрее – приходит распад ритма, утрата мелодичности, ладовости [Шахназарова, 1975.
С. 36]. Эстетизация хаоса и абсурда становится неотъемлемым элементом культуры
постмодерна.
В техногенной цивилизации восприятие
времени техноморфное – это время машин,
самолетов, космических кораблей, радио, телевидения и т. д. Если начало века символизировал образ мчащейся машины, образ
ISSN 1818-7919. Âåñòíèê ÍÃÓ. Ñåðèÿ: Ôèëîñîôèÿ. 2006. Òîì 4, âûïóñê 1
© Í. Â. Áóêîâñêàÿ, 2006.
Áóêîâñêàÿ Í. Â. Öåííîñòíûå àñïåêòû ñîâðåìåííîãî âîñïðèÿòèÿ âðåìåíè
скорости, то со временем его сменяет образ мчащейся неуправляемой машины, который все чаще начинает эксплуатироваться
в искусстве как символ абсурдности и опасности ускоряющегося мира. Мир скоростей
оборачивается миром хаоса и катастроф, зоной риска. В этом мире постоянно не хватает
времени, темп съедает время. Н. А. Бердяев
верно подметил, что «это ускорение, эта исключительная устремленность к будущему
созданы машиной и техникой», и приходят в
противоречие с жизнью, ведь «жизнь организма более медлительна, темп не столь стремительный». В результате «ни одно мгновение жизни, ни одно переживание жизни не
имеет глубины, не приобщено к вечности.
Всякое мгновение, всякое переживание есть
лишь средство для ускоряющихся жизненных процессов, устремленных к дурной бесконечности...» [Бердяев, 1990. С. 169].
Ускорение динамики развития приводит, с одной стороны, к обретению времени
(в виде ощущения скорости), а с другой, – к
его утрате, (“к сокращению нашего пребывания в настоящем» (Люббе), к невозможности приобщения к вечности), а следовательно,
и к утрате бытия, потому что бытие – это и
есть пребывание во времени. C возрастанием количества инноваций в единицу времени происходит «сокращение настоящего»,
т. е. «процесс укорачивания протяженности
временных интервалов, в которых мы можем
рассчитывать на определенное постоянство
наших жизненных отношений» (Люббе).
Не случайно написанная в первой четверти
ХХ в. лирическая эпопея М. Пруста «В поисках утраченного времени», выразила в своем названии один из характерных признаков
современной эпохи и свойственного ей мироощущения. В конце ХХ в. появился роман с
не менее символическим названием «Часы»
американского писателя Майкла Каннингема
(лауреата Пулитцеровской премии 1999 г.).
В нем пересекаются различные пласты времени (патриархальное, послевоенное, сверхсовременное), на фоне которых ведется поиск гармоничного времени.
В ХХ в. можно выделить два этапа утраты ощущения полноты бытия: первый связан с перемещением акцента на реальность
настоящего как сиюминутного момента, отграниченного от прошлого и будущего, а
второй – с дальнейшим сокращением этого «момента» вплоть до его исчезновения.
71
Увеличивается значимость кратких промежутков времени, а вместе с этим и чувствительность к ним. Основными категориями
времени становятся уже даже не часы, а минуты и секунды. Ритм техники определяется
секундами и, проникая в обыденную жизнь,
подстраивает ее под себя.
Восприятие времени и его символы неотделимы от эпохи и социокультурного контекста. Часы так или иначе символизируют
мироощущение эпохи, их значение и образ
меняются с изменением содержания опыта
времени. В позднее средневековье часы на
башне противопоставлялись часам на фабричном здании, как время Бога и время труда и денег [Гуревич, 1984; Галисон, Бернет,
2004]. Часы, размещенные в казино, с одной стороны, символизируют случайность
времени, его непредсказуемость и необратимость, а с другой, – рок, судьбу. Часы могут символизировать политическое время,
время той или иной власти. Например, часы
на Спасской башне в Москве – Кремлевские куранты – до революции вызванивали
царские гимны; после установления власти
большевиков в старинном перезвоне колоколов звучал советский гимн, а сама башня
была увенчана красной звездой. Радио, а затем и телевидение разносили эти звуки по
всей стране вместе со словами диктора: «Говорит Красная площадь. Передаем бой часов
с Кремлевской башни».
Не только место расположения часов, но и
форма циферблата имеет определенное значение. Круглый циферблат часов символизирует присутствие всех моментов времени, их
обозримость, регулируемость, вечное возвращение и повторяемость. В ХХ в. на смену
традиционному циферблату приходят кварцевые и электронные часы в виде цифрового
табло, символизирующие отдельный момент
времени – «сейчас», его вырванность из общего хода времени и необратимость. Стрелки как посредники и указатели устраняются,
и человек остается один на один с бегущими цифрами, с «тиранией момента», он должен «ловить момент». Размещение такого
«цифрового табло» на телевизионных экранах символизирует признание значимости информации и доступа к глобальной коммуникации, приобщенность к виртуальному
опыту. В то же время резкое ускорение роста
количества информации приводит к ее устареванию и необходимости ее избирательно-
72
Cîöèàëüíàÿ ôèëîñîôèÿ
го усвоения. Такой процесс Т. Х. Эриксен
назвал «тиранией момента» [Эриксен, 2003].
Невозможность поспеть за «сейчас», укорениться в «здесь и теперь» приводит к срыву
адаптационных механизмов («кто не успел,
тот опоздал»), к появлению маргинального
субвремени. Возникает так называемый синдром «дедлайна» (deadline), боязнь не успеть
в срок, который жестко установлен, после
чего все усилия будут тщетны. «Дедлайн»
дисциплинирует темпоральное мышление
и соответствует ускоренному ритму жизни.
Эта попытка установить порядок в хаосе. Но
приучение к нему требует психологической
адаптации.
В жизни значительной части населения
время определяется ритмами телевещания.
Круглосуточное телевещание выступает хранителем времени. Oдновременно оно оказывается и вне времени, и его суррогатом, так
как не знает ни дня, ни ночи, ни начала, ни
конца, будучи доступным в «любое время».
В таком же режиме, кстати, функционируют
круглосуточные супермаркеты, которые поглощают время и деньги в неограниченном
количестве. Меняется восприятие суточного цикла. Границы дня и ночи размываются.
Ночью время не останавливается, оно может
быть наполнено событиями, его можно использовать или тратить. Интернет также работает без остановки. Происходит пересечение
реального и виртуального времени. Круглосуточное телевещание парадоксальным образом наряду с ощущением быстротечности
и невозвратности времени (мелькание кадров, динамизм новостей), создает ощущение
«вневременности» (повтор новостей и прямых трансляций событий, смена похожих
друг на друга передач и видеорядов, навязчивое постоянство образов и дискурса). C одной стороны, усиливается осознание ценности времени, приходит понимание «убегания»
безвозвратного, независимо от того, совершаются какие-либо события или нет. И это
побуждает к действию. С другой – событийный ряд средств массовой информации порождает иллюзию включенности, иллюзию
того, что время заполнено. В результате нет
необходимости беречь время.
Тотальное ускорение, разрушающее традиционное восприятие времени, находит выражение в символах постмодерна. Прежние
пространственно-временные
ориентиры
оказываются разрушенными и дискредити-
рованными, тогда как новые не определены. В контексте тотальной деабсолютизации
происходит движение от Времени к времени. Часы с башен перекочевывают на руку
человека, символизируя личное, индивидуальное, случайное. С одной стороны, это
означает тиражирование абсолюта, а с другой, – «рассеивание» времени, его децентрированность. Намечается прерывистость,
фрагментарность временного контекста. Абсолютному, жесткому, линейному времени
противопоставляется относительное, гибкое
и нелинейное. В живописи этот новый образ времени выражают «мягкие» часы Сальвадора Дали (Persistence of Memory (1931)).
Соотнесение времени-часов с неустойчивостью памяти – это одна из значимых современных идей. Она появилась у Дали, но затем и в современной рефлексии различных
наук, от информационной теории до нейрофизиологии. Тезиc кажется очевидным, хотя
долго был не представлен. Без памяти говорить о времени невозможно. Память о состоянии процесса и в человеческом уме, и
в искусственном интеллекте позволяет нам
формулировать первичные интуиции времени. Потом они расширяются и облекаются в
различные теоретические понятия, но их источник заключается в возможности запоминания очередных ступеней решения задачи.
В науке начала ХХ в. появляются новые
метафоры времени (поезда и карты), выбранные соответственно Эйнштейном и Пуанкаре, которые явились не только мысленным
экспериментом, но и отразили технологии
современного мира. Эйнштейн служил в патентном бюро и проводил экспертизу устройств распределения времени, необходимых для организации движения на железной
дороге, а Пуанкаре работал в Бюро географических координат, решая проблемы временных конвенций. Неабсолютное время
Эйнштейна и Пуанкаре выразило столкновение двух хронометрий европейской цивилизации [Галисон, Бернет, 2004. С. 136–156].
Но наука не останавливается на этом.
В ХХ в. происходит «переоткрытие времени» (Пригожин) в физике, в синергетической модели времени. Необратимость была
признана в качестве сущностной характеристики мира, произошла переориентация
от «мира траекторий» к «миру процессов»,
от бытия к становлению [Пригожин, Стенгерс, 2000]. Вместо оппозиции бытия и ста-
Áóêîâñêàÿ Í. Â. Öåííîñòíûå àñïåêòû ñîâðåìåííîãî âîñïðèÿòèÿ âðåìåíè
новления возникает установка на соотносимость этих двух аспектов реальности.
Этому концепту времени соответствует новая метафора времени – «стрела», которую
вводят И. Пригожин и И. Стенгерс [Пригожин, Стенгерс, 1986].
Остановимся на метафоре стрелы. Глубокий метафорический смысл позволяет понимать ее очень широко, от первичного физического смысла через когнитивный и
психологический до социально субъектного,
но не субъективного. В стреле появляются
два элемента. Один – это направление, выделенное через два конца. Эти концы точно определены. Появляется остриё и перо. Без их
единства изображение стрелы невозможно.
Стрела указывает направление. Можно сказать, что в образе стрелы находит выражение интуиция дуальности, имеющая давние
истоки в европейской культуре. Во-вторых,
стрела символизирует движение, но не простой сдвиг, физическую смену места, а намного более глубокое, динамическое изменение.
Это видно, например, когда стрела является
инструментом в руках богов (стрела гнева у
Юпитера, стрела любви у Амура). В таком
смысле в образе стрелы есть какая-то внутренняя динамика. Она не только предполагает возможность для стрелы «быть выстреленной”; стрела также беспокойно дрожит,
чтобы устремиться к цели, попасть в нее.
В этом стремлении заключена как бы жажда и решимость и вера в возможность достижения цели.
Не останавливаясь на деталях этих интерпретаций, заметим только, что внутри этой
метафоры появляется совсем иной смысл
физического понимания времени после Пригожина, точнее после его изменения понятия
причины. Стрела времени уже не указывает направление между двумя прошлыми моментами, как в классическом знании. Там,
чтобы можно было отразить однозначность
и определенность протекания процесса,
надо было задать его пограничные условия,
определив параметры процесса в двух точках его истории. Это означает, что во времени все однозначно определено. Эта позиция
Лапласа. Теперь мы можем так не говорить.
Острие стрелы направляется неоднозначно.
Цель понимается в другом смысле, не как
точка, но как аттрактор. Достижения синергетики, исследующей образование устойчивых структур и самоорганизации в сложных
73
системах на основе нелинейных неравновесных упорядочивающих процессов, привели
к новым представлениям в науке о становлении порядка через хаос, необратимости времени, неустойчивости как фундаментальной
характеристики эволюционных процессов.
Итак, используя метафору стрелы, можно
сказать, что нашу эпоху, эпоху ускоряющегося развития, пронзила стрела времени. По
И. Пригожину и И. Стенгерс, «стрела времени ассоциируется с переходом из настоящего в будущее; именно потому, что будущее не
содержится в настоящем, мы и совершаем
переход из настоящего в будущее» [Пригожин, Стенгерс, 1986. С. 346]. Здесь необходимо отметить, что, так как всегда предполагается начало и конец перехода, сам переход
совершается в некотором отрезке времени и
идентифицируется с определенным состоянием, характеризующимся переходностью,
что определяет существование переходного
времени. Переходность неоднозначна и хаотична. С одной стороны, глубина перехода,
по словам Ясперса, «привносит высшую ясность бытия и истины», поэтому «величайшие духовные творения возникают в переходные периоды, на границе разных эпох».
Но, с другой, – «превращение перехода в видимость устойчивой длительности устраняет вместе с ощущением времени и остроту
сознания» [Ясперс, 1991. С. 251–252]. Навязчивое постоянство переходности обнаруживает себя в поверхностности восприятия и
ощущении неподлинности бытия.
В результате ускорения динамики социального развития не только увеличивается поток инноваций и емкость времени, но
и становится длительным и дискомфортным наше пребывание в переходности, неустойчивости, которое усиливает стремление
к стабильности, консервативные настроения. Современный консерватизм нацелен на
компенсацию отсутствия постоянства, а не
на остановку развития и является способом
мышления и поведения, возникающем как
реакция на ускорение, охватившее все сферы
жизни и деятельности. Он носит общекультурный и структурно-ценностный характер
и в этом смысле отличается от традиционного социально-политического консерватизма.
Так как «в быстром, все ускоряющемся
темпе цивилизации нет прошлого и нет настоящего, нет выхода к вечности» [Бердяев, 1990. С. 169], то необходимость выхода
74
Cîöèàëüíàÿ ôèëîñîôèÿ
к ней рождает «структурный консерватизм»
(Люббе), который проявляется прежде всего
в обращении к классике. «На возросшее под
влиянием инноваций количество культурных элементов мы реагируем со структурным консерватизмом – компенсаторно выискиваем в потоке вещей те, что отличаются
долговечной значимостью, т. е. относимся к
классике и традициям, позволяющим надеяться на некоторое постоянство значимости,
так же бережно, как и к скудным ресурсам»
[Люббе, 1994. С. 106]. Обращение к классике как к способу интерпретации и осмысления своего времени приобретает все большее
значение в связи с увеличивающимся разрывом между временностью и вневременностью, тогда как только их единство дает возможность человеку обрести свое время. По
словам Гадамера, «задача состоит в том, чтобы научиться мыслить эту вневременность
в связи с временем, так как они сущностно
взаимодействуют» [Гадамер, 1988. С. 167].
Желание ускорить ход истории наталкивается на противоположное стремление вернуть
утраченные ценности, попытки реконструировать символическую реальность прошлого.
Например, это выражается в изменении топонимики, в возврате к старым названиям улиц,
площадей, общественных зданий, городов.
Любые революционные изменения связаны,
во-первых, с ломкой устоявшихся стереотипов, отказом от старых символов, а, во-вторых, с конструированием посредством использования новых символов нового образа
времени. В смене топонимов осуществляется идеологическое и культурно-политическое
маркирование пространства и времени. Так
было, например, в большевистской России
и в послевоенной Восточной Европе. Повсеместно появились улицы и площади Ленина и других вождей мирового пролетариата.
В постперестроечный период возникает обратный процесс, реанимируются выброшенные за борт истории действительно исторически значимые вещи. В результате в одном
пространстве сталкиваются символы, принадлежащие разному времени.
Идея консерватизма в конце XX в. выражает идею стабильности, но не в смысле застоя, а главным образом в смысле сознательной саморегуляции, укоренения
стабильности в нестабильность. Неопределенность будущего, усугубившаяся обострившейся экологической ситуацией, за-
ставляет осмыслить проблему сохранения
человечества в терминах самоограничения,
самоторможения, но не в контексте требований аскетизма или приостановки роста каких-то параметров, например, народонаселения (в «экологическом пессимизме»), а в
контексте придания значимости меры, определяющей безопасное развитие. В XX в. возникает понимание хрупкости и ценности стабильности, встает проблема ее обретения в
изменяющемся мире. Философия ХХ в. с ее
трагическим осознанием конечности индивидуального человеческого существования,
его хрупкости по сути своей противостоит
тотальному ускорению, разрушающему подлинное бытие.
Но наряду с мирным консерватизмом
имеет место воинствующий экстремистский
консерватизм. Речь идет о возникновении агрессивных реакций на процессы ускорения
и глобализации, о противодействии ускоряющемуся темпу культурной и политической модернизации в незападных социумах.
Именно с этим связан тот факт, что фундаментализм в середине ХХ в. приобрел экстремистский характер.
Глобализация приводит к тому, что устанавливается соотнесенность времени различных социальных институтов и культур.
Время в пределах семьи, города, народа, государства соотносится соответственно с течением времени за пределами круга родства,
территориально-административных, национальных и государственных границ. Микрои макроуровни времени начинают осмысливаться как взаимосвязанные. Приобретает
практическое значение деление времени на
местное-неместное и их согласование. Время воспринимается как средство коммуникации, как связь. Кроме того в результате
процессов глобализации сезонные различия становятся относительными, оппозиция
зима-лето размывается: например, в северных районах круглый год в магазинах могут быть фрукты и овощи; за короткое время
можно переместиться из зимы в лето и наоборот.
Глобальное время поглощает локальное,
нивелирует его самобытность. Возникает желание ускорить все локальные процессы, ход
истории в целом, что приводит к столкновению глобального и локального, которое находит выражение в антиглобализме. В связи
с этим обнаруживаются две тенденции: го-
Áóêîâñêàÿ Í. Â. Öåííîñòíûå àñïåêòû ñîâðåìåííîãî âîñïðèÿòèÿ âðåìåíè
могенизации и гетерогенизации времени. Гомогенизация стремится сделать время однородным, но при этом выстраивает иерархию
времени, выдвигая на первый план глобальное время и опыт ускорения. Гетерогенизация состоит в выдвижении на первый план
плюралистической и мозаичной модели времени. Пересечение этих двух тенденций приводит к эффекту «копирования» и «вставки»,
когда фрагменты локального времени встраиваются в глобальное. Коммуникационные
и информационные технологии приводят к
возникновению сегментированной, полицентричной модели времени, его еще можно назвать «сетевым» децентрализованным
временем, которое свободно проникает за
границы, например, общегосударственного
времени. Это время может абсорбировать разнородные модели времени. Таким образом,
границы и пределы локального и различных
уровней глобального времени становятся
проницаемыми, точно также как становятся проницаемыми государственные границы
и размывается территориальный суверенитет. Трагедия 11 сентября продемонстрировала это со всей очевидностью. Время войны
и время мира не автономны друг относительно друга, а пространство мира не защищено
от вкраплений войны. Они сосуществуют и
взаимопроникают. Локальное может выйти
на глобальный уровень и диктовать ему условия. Сетевые террористические организации транснационального характера являются выразителями этого процесса.
Драматическое сосуществование ликования по поводу скорости (устремленности в будущее) и страха перед ней, страха перед будущим, усиливающегося от ощущения
утраты не только прошлого и настоящего,
но и будущего, стремительно превращающегося в прошлое, определяет противоречивость мироощущения современной эпохи.
Нервное, импульсивное, динамическое сочетается в ней с опустошенностью и растерянностью, с ощущением неприкаянности, «заброшенности». Вопрос о том, как обрести
свое время, становится одним из централь-
75
ных вопросов современной переходной эпохи. Он трансформируется в проблему исторической самоидентификации, обретения
именно своего времени. Не случайно поэтому наблюдается усиление рефлексивности в культуре XX в., пронизывающей все ее
сферы. Обращение к своему прошлому (его
осмысление) и будущему (его прогнозирование) выступают как условие самопознания,
осознания ответственности за свое время перед историей, а следовательно, и как способ
исторической самоидентификации. Таким
образом, обретение ответственности является условием обретения своего времени.
Список литературы
Бердяев Н. А. Смысл истории. М.: Мысль,
1990. 170 с.
Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988. 704 с.
Галисон П., Бернет Д. Эйнштейн, Пуанкаре и современность: беседа // Филос. науки. 2004. № 3. С. 135–156.
Гуревич А. Я. Категории средневековой
культуры. М.: Искусство, 1984. 394 с.
Люббе Г. О сокращении нашего пребывания в настоящем // Вопр. философии, 1994.
№ 4. С. 94–107.
Пригожин И., Стенгерс И. Время, хаос,
квант. К решению парадокса времени. М.:
Эдиториал УРСС, 2000. 240 с.
Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из
хаоса: Новый диалог человека с природой.
М.: Прогресс, 1986. 432 с.
Шахназарова Н. Г. Проблемы музыкальной эстетики. М.: Сов. композитор, 1975.
238 с.
Эриксен Т. Х. Тирания момента. Время
в эпоху информации. М.: Весь мир, 2003.
208 с.
Ясперс К. Смысл и назначение истории.
М.: Политиздат, 1991. 527 с.
Материал поступил в редколлегию 12.12.2005
Скачать